Письмо от имени Лайтмана: как секта похоронила жалобу о сексуальном насилии в детском саду

Это изображение относится к закрытому полицейскому делу вокруг детского сада организации Лайтмана. Где жалоба о сексуальном насилии над детьми была погашена на раннем этапе, а ключевая роль в нейтрализации обращения указывает на полицейского Ами Либермана, который являеться ученик Лайтмана.

История «Глобального сада» начинается с письма. 31 марта 2013 года по родительской рассылке ушёл текст от имени Михаэля Лайтмана: дети без присмотра, грубое обращение, угрозы, изоляция, небезопасный быт — и возможное сексуальное насилие между детьми в саду.

Всё это — в сохранённой переписке, с именами: смягчали сразу и при всех, в той же родительской рассылке. Письмо попросили написать дочери Лайтмана, Яэль и Рахель; через четыре дня те же авторы пересмотрели три самых тяжёлых пункта, а 22 апреля Биньямин Коган отнёс историю в полицию Петах-Тиквы. Рамку задавала семья Лайтмана.

Что родители описывали в “Глобальном саду”

В первом письме к родителям отдельным блоком — эпизоды, которые авторы связывали с возможным сексуальным насилием между детьми. Редакции известно, что стояло за этой формулировкой: один из воспитанников уводил других детей в туалет, закрывался там с ними и совершал проникновение пальцами. Пострадавших было несколько.

Авторы назвались сами. 4 апреля Яэль и Рахель Лайтман, дочери Михаэля Лайтмана, написали в ту же рассылку: это они попросили Рава написать письмо от его имени — срочно, ради «потрясения». Ещё раньше, 31 марта, Орен Либович сообщил родителям, что написанного не подтверждает: всё это было сказано ему и Шире женщинами семьи Лайтман. Редакции известно и то, чего в переписке нет: Яэль Лайтман забрала сына из сада, и это видели.

Из переписки видно и другое: родители боялись за детей — и за своё место в среде. Угроза изгнания из «духовной семьи» и изоляция превращали родительский вопрос «что произошло с моим ребёнком?» в проверку лояльности.

Как кризис переводили в язык “духовного испытания”

В письмах и ответах — язык духовной работы: «правильное намерение», «подняться над ситуацией», «не разрушать единство». Там, где надо было проверять факты, он уводил в веру и подчинение: страх, травму, унижение и возможное сексуальное насилие называют «испытанием», ответственность растворяется, а вопрос «кто допустил риск» подменяют вопросом «достаточно ли духовно реагируют родители».

1 апреля, через сутки после письма о возможном сексуальном насилии между детьми, Лайтман пишет в рассылку четыре строки: «я думаю, что сделал то, что должен был сделать», «во мне больше нет никакой нужды», «я не отношусь к будущему сада», «прошу также перестать называть его „Глобальным“». Об авторстве — ни слова. Три дня спустя дочери напишут: Рав знал их мнение, что сад, куда ходит его внук, ведётся неподобающе, но ни на одном этапе не знал деталей. Лицемерие Лайтмана видно из одного документа: письмо с перечнем недостатков пишут от его имени — а недостатков он, по словам дочерей, не знает.

Там же, 4 апреля, те же авторы пересматривают три тяжелейших пункта первоначального письма, и каждый по-своему. Квалификацию «маасе сдом» снимают прямо: единичное событие между двумя маленькими детьми, о котором, по утверждению руководства сада, родителям сообщили и после которого пригласили психолога. О тряске ребёнка пишут, что случай, по утверждению руководства, был обработан и о нём сообщили. Описание насилия персонала меняет сама мать, которая о нём рассказала: не пощёчина, а дикое поведение и крики. Биньямин Коган ответил в тот же день: подозрения в возможных преступных действиях предъявили как личные свидетельства, будто бы опиравшиеся и на съёмку, и перед рассылкой не проверили. «Единичным событием» это не было: пострадавших, как известно редакции, было несколько. Внутри секты объясняли иначе: дети этого возраста не понимают, что делают, это игра. Это ложь: игрой взрослые в саду назвали то, что один воспитанник делал с несколькими детьми. Обвинение 31 марта и его пересмотр 4 апреля — в одном файле, и мы публикуем его целиком. Отдельно об этом — письмо директората «Бней Барух».

Как жалоба дошла до полиции и что известно о её судьбе

22 апреля 2013 года Биньямин Коган подал жалобу в полицию Петах-Тиквы. Документ фиксирует заявителя, дату и место: детский сад на улице Амаль, 17. Это единственный шаг всей истории, который уже не зависел от внутренней переписки секты. Историю держат три материала разного происхождения, и подтверждают они разное: родительская переписка марта — апреля 2013 года фиксирует обвинения и ответы на них, полицейское подтверждение от 22 апреля — подачу жалобы, а в публикации Ynet от 4 марта 2016 года Коган три года спустя сам говорит о своём удалении. Что стало с жалобой дальше, не фиксирует ни один из них. Одна и та же схема повторяется на каждом шаге: сначала тревожное сообщение, потом смягчение, потом молчание.

Редакции известно от самого Ами Либермана: закрыть дело помог он, потому что имел связи внутри полиции. Либерман — ученик Лайтмана и сотрудник полиции: связь секты с полицией проходит через одного человека. Это его собственное признание. Редакции известно и от самого Михаэля Лайтмана, что Ами Либерман помог закрыть это дело. Либерман и глава секты называют одно и то же. Лайтман знал, что дело закрыто, и знал, кто помог его закрыть.

О закрытии говорят Либерман и Лайтман. Это сокрытие: жалобу о сексуальном насилии между детьми в саду секты закрыть помог ученик Лайтмана, служивший в полиции. Секта защищала себя, а не детей.

Редакции известно: после обращения в полицию семью Коган выдавили из секты, внесли во внутренний «чёрный список», перевели в изоляцию, и санкции достали ребёнка. Биньямин Коган пошёл к следователю, а заплатила вся семья. Удаление, о котором он потом говорит в показаниях, и удаление после жалобы — одно и то же событие. Опубликованная запись говорит иначе: по публикации Ynet от 4 марта 2016 года сам Коган называет причиной удаления личный кризис и психологическое давление внутри «Бней Барух», а социальные санкции, по его словам, комитеты накладывали на него не раз. Опубликованная версия и та, что известна редакции, расходятся в причине. Инструмент Коган описывает сам: санкции комитеты применяли к тем, кто считался недостаточно послушным. Как этот инструмент бьёт по тому, кто обратился в полицию, записано в той же публикации Ynet — в показаниях, поданных в суд другой женщиной, которую издание называет «Анной» (имя изменено; это не жена Биньямина Когана). В 2013 году её избил муж, и лучшая подруга в «Бней Барух» сказала ей, что «ни в коем случае нельзя идти в полицию». Когда полиция задержала мужа, участница группы велела ей «больше никогда не приходить в центр», и «Анна» поняла, что «нанесла ущерб репутации „Бней Барух“ тем, что вовлекла полицию во „внутреннее“ дело». Потом ей сказали, «что если я заберу заявление из полиции, то смогу вернуться в группу». В показаниях «Анны» возвращение в группу обменивают на отказ от заявления в полицию.

Почему этот эпизод важен для всей секты

Имидж вместо детей секта выбирала и раньше. 22 августа 2012 года, за семь месяцев до письма от имени Лайтмана, Haaretz опубликовал письмо духовного директората о группе примерно из шести женщин: часть из них будила малолетних детей каждую ночь смотреть утренние уроки. «Ясно вне всякого сомнения, что речь идёт о поведении… вредном как для детей, так и для имиджа общества», — писал директорат и решил не допускать «этих женщин и их детей… без единого исключения». Детей, которым, по словам директората, вредили, выгнали вместе с матерями. В ответе «Бней Барух» газете сказано другое: «имевшиеся у нас данные носят характер лишь слуха», поэтому «мы не сочли своей задачей обращаться в органы социального обеспечения». Для своих — «вне всякого сомнения», для газеты — «лишь слух». В апреле того же года директорат после истории с невозвращёнными займами отстранил одного из участников «и его семью от всякой деятельности в „Бней Барух“» и добавил: «Вышесказанное включает все группы Израиля и мира». Вред детям и вред имиджу — в одной фразе, внешние органы не зовут, за поступок одного отстраняют всю семью: так секта работала уже в 2012 году.